Тот самый момент, когда тебя просят сыграть, и ты не понимаешь, что ты делал все 6 или 7 лет, если сейчас не можешь воспроизвести абсолютно ничего, хотя вроде бы сидел и корпел над этими треклятыми нотами, как усердная пчёлка, до седьмого пота. И вот уже руки дрожат, и вот уже пальцы ничего не помнят, и ты опять как будто на экзамене в музыкальной школе, хотя на самом деле в своей комнате среди друзей, а не экзаменаторов, которые будут оценивать твою игру со всей строгостью, сделав в конце множество замечаний тебе и преподавателю.

Многие, окончив музыкальную школу, в итоге даже не притрагиваются к инструменту. Среди моих музыкально образованных знакомых таких — большинство. Я не окончила, у меня 3 корявых класса и отвращение к музыкальным школам, в которых тоскливо завывает скрипка, прося помилования, да где-то одинокий забитый баянист мечтает поджечь это чёртово здание со всеми учителями. Но не играть я не могу. 

Я дебил. Честное слово, дебил. Без лишней скромности — у меня был талант, был преподаватель, который этот талант развивал. И он ушёл… ушла я. Потому что без него я завяла. И на смену пришла какая-то молоденькая девочка. Всё, что я помню, это её строгое платье, рыжие волосы и очень волосатые руки… и имя Женя. А ещё солнечные дни, которые казались бесконечными наедине с ней, в душном кабинете с двумя фортепиано — одно чёрное, другое коричневое. 
Никогда не понимала сольфеджио. Никогда не любила музыкальную литературу. На хор просто не ходила. Играла — и больше ничего не надо было.